Выдающийся геолог и палеонтолог, Михаил ЭрастовичЯнишевский оказал огромное влияние на университетское палеонтологическое образование в России и он, несомненно, принадлежал к числу основателей стратиграфической палеонтологии и биостратиграфии в стране. К его замечательной петербургской школе палеонтологов-стратиграфов с полным основанием отношу себя и я, поскольку начал работать под руководством Михаила Эрастовича еще в студенческие годы (1935 год), прошел на его кафедре и в палеонтологической лаборатории все стадии: ассистента (минуя аспирантуру), доцента и старшего научного сотрудника, много позднее был избран профессором кафедры (1958 год), хотя и не стал работать в этом качестве, так как связал свою дальнейшую деятельность с Академией наук СССР, будучи избранным в том же году ее членом-корреспондентом.
            Жизнь и деятельность М.Э. Янишевского четко распадается на три периода: казанский (до 1902 г.), томский (с 1902 по 1911 г.г.) и петербургский - ленинградский (с 1912 по 1949 г.г.). В Казани он родился 2 (14) декабря 1871 г. в семье профессора университета, получил там превосходное образование в одной из лучших геологических школ России и ученую степень магистра; в Томске стал первым профессором палеонтологии и основателем палеонтологического кабинета в Технологическом институте (ныне политехническом), положив начало палеонтологии в Сибири вообще; в Петербурге (Петрограде) он создал первую самостоятельную университетскую кафедру палеонтологии, никогда не прерывавшую своей работы с 1919 года, и вошел в число наиболее видных деятелей Гео-логического комитета России, основанного в 1882 году.
            Университетское образование в России возникло одновременно с учреждением Академии наук в Санкт-Петербурге и ведет свое начало от сенатского указа 28 января 1724 г., принявшего, одобренную Петром I триединую структуру Академии, академического Университета и академической Гимназии. Такое положение навсегда определило университет как многопрофильное высшее учебное заведение со свободным набором соседствующих факультетов. Московский университет, основанный М.В. Ломоносовым 30 лет спустя (1755 г.), более полно отвечал принципу университетского образования и его стабильности. Однако лишь еще полвека спустя (1804 г.), Казанский и Харьковский университеты были первыми, с которых началось планомерное распространение университетского образования в России. А в 1819 г. и Санкт-Петербургский университет испытал как бы второе рождение.
            Хотя инициатором создания первого подлинно российского Московского университета был MB. Ломоносов, - ученый ранее других понявший место науки о "слоях земных" и ископаемых остатков организмов, то есть будущих геологии и палеонтологии (по более поздней номенклатуре), в системе естественно-исторических наук, геология и палеонтология не вошли в первоначальный круг дисциплин университетского образования. Этого не произошло даже в академическом Санкт-Петербургском университете, в преобразовании деятельности которого Ломоносов принял в конце 40-х - начале 50-х годов XVIII века решительное участие, уже будучи действительным членом Академии (с января 1742 г.). Поддержав идею Горного департамента России о создании Высшей Горной школы в Петербурге, он возможно полагал, что эта область знания скорее примыкает к горному делу. Мысль представляется вполне допустимой для практичного ума М.В. Ломоносова, превосходно знакомого с успехами горного образования и производства в Европе и несомненно знакомого с идеями знаменитого трактата Н. Стенона. Во всяком случае в Санкт-Петербурге так и получилось: именно в Горном кадетском корпусе (будущий Горный институт) впервые с 1826 г. стал читаться курс петроматогнозии, то есть палеонтологии – по наименованию предложенному Г.И. Фишером фон Вальдгеймом (основатель Московского общества испытателей природы в 1805 г. и профессор зоологии), а в 1866 г. была открыта и первая кафедра палеонтологии, которую возглавил проф. В.Г. Ерофеев, оставивший и первый литографированный учебник палеонтологии.
            Таким образом, горно-промышленная деятельность и горное образование первыми испытали потребность предоставить горным инженерам определенный круг знаний в области геологии (геогнозии), в которую входили минералогия и палеонтология, которую еще Э.И. Эйхвальд (1795-1876), также преподававший некоторое время в Горном институте, делил на ориктозоологию и ориктофитологию. Но было очевидным, что фундамент этих знаний закладывали университетские физико-математический (в широком смысле) и естественно-исторический факультеты с их кафедрами географии, зоологии, ботаники и т.п. Поэтому вскоре геология и палеонтология прочно укрепились в университетах, особенно тех, которые исторически или географически, через своих профессоров, были тесно связаны с горно-промышленными районами России (Урал, Донецкий бассейн, европейский Север). Такими университетами были Московский, Казанский, Харьковский и позднее Санкт-Петербургский.
            Положительный опыт университетской подготовки геологов особенно стал заметен с созданием Геологического комитета России (1882 г.), хотя он оказался теснейшим образом связанным с Горным институтом, готовившим не только профессиональных горняков, но и превосходных горных инженеров-геологов. Сколь важной при этом была университетская подготовка геологов, свидетельствуют недавно изданные "Воспоминания" многолетнего руководителя кафедры геологии и палеонтологии Санкт-Петербургского университета А.А. Иностранцева (1998), написанные еще в 1919 году и содержащие чрезвычайно содержательные комментарии В.А. Прозоровского и И.Л. Тихонова. Профессор и член-корреспондент Академии наук А.А. Иностранцев, некогда возглавивший самую авторитетную российскую комиссию по общей стратиграфической шкале на Международном геологическом конгрессе в Болонье (1881 г.) писал "возникновение Геологического комитета сразу потребовало дополнить кадры горных инженеров университетскими геолога-ми". Ими и была тогда представлена на конгрессе петербургская группа геологов. М.Э. Янишевский впоследствии оказался прямым продолжателем идей этих основоположников стратиграфии и палеонтологии в России, но его научный путь начался в Казани, хотя и не без влияния школы Иностранцева.

            1. Казань – Томск
Для развития естественных наук и особенно наук о Земле, роль Казанского университета была особенно значительной, чему в немалой степени способствовало быстрое развитие горно-рудных работ на Урале и в Западном Приуралье. Базой же организации университета явилась широко известная с 1758 года Казанская гимназия, которую М.Э. Янишевский окончил с золотой медалью в 1889 г. В этом же году он поступил в университет и окончил его в 1893 г., имея уже опубликованную работу по минералогии, также удостоенную золотой медали. К этому времени университет прошел почти 90-летний путь развития, пережил несколько модернизаций своего устава, стал важнейшим центром университетского образования на востоке Европейской России. Как и при своем образовании в 1804 г., когда сразу было организовано 28 кафедр, он сохранил четыре главных направления в своей деятельности и подготовке специалистов высшего уровня - гуманитарное или историко-филологическое, физико-математическое, юридическое и медицинское. Как и в западных университетах, в группе естественных наук курс минералогии оформился раньше, чем геологии, а наука об окаменелостях (палеонтология) была предметом интереса не только этих двух, но и медицины. Неудивительно поэтому, что один из основоположников палеонтологии России Э.И. Эйхвальд, окончивший Берлинский университет и имевший ученую степень доктора медицины, в 1823 году получил в Казани кафедру зоологии и повивального искусства. Впрочем, это был всего лишь эпизод в его неугомонной жизни. Показательна, однако, притягательность Казани для многих ученых, получивших в 19-м веке образование в европейских университетах, включая Санкт-Петербургский, Дерптский (Тарту) и др. (Штукенберг, 1901; Чердынцев, 1954; Винокуров, 1990).
Самостоятельная кафедра минералогии и геогнозии (то есть геологии) стала функционировать в Казанском университете с 1840 года, а через четверть века разделилась на кафедру минералогии и кафедру геогнозии и палеонтологии, которую в 1865 г. возглавил Н.А. Головкинский, сыгравший выдающуюся роль в формировании теоретических основ региональной стратиграфии и учения о фациях, что не сразу было понято. Однако геоло-гическое направление с этого времени стало быстро укрепляться, а, с переходом в 1871 г. Головкинского в Новороссийский университет (Одесса), на кафедру был приглашен в 1873 году талантливый молодой магистр - питомец Санкт-Петербургского университета и ученик А.А. Иностранцева- А. Ант. Штукенберг (1844-1905). Он также вышел из среды минералогов (кафедра П.А. Пузыревского), но блестяще себя проявил в геологических и палеонтологических исследованиях в различных областях России, включая Урал и Тиман. Несмотря на молодость, широко уже известный, Штукенберг сразу привлек к себе внимание казанских минералогов и геологов своим стилем геологических наблюдений и строгим отношением к документации фактического материала. И не приходится удивляться, что, став уже в 32 года ординарным профессором по кафедре геологии и палеонтологии Казанского университета, он, подобно Д.И. Соколову (1788-1852), Г.П. Гельмерсену (1803-1885) и своему однокашнику А.А. Иностранцеву (1843-1919) в Петербурге, оказался во главе новой научной школы геологов России (Соколов, 1997).
В круг этой школы попал в 1895 г. и М.Э. Янишевский, после отбытия 2-х летней воинской повинности в качестве вольноопределяющегося. Он был зачислен профессорским стипендиатом для подготовки к дальнейшей профессорской деятельности (по современному в аспирантуру); в 1897 г. сдал магистерский экзамен, стал хранителем геологического кабинета Казанского университета, а с 1898 года приступил к чтению доцентского курса палеонтологии для студентов-естественников. В эти же годы он начал вести широкие геологические исследования на Волго-Донском междуречье, южном Притиманье, на восточном склоне Южного Урала. Следуя методу своего молодого учителя, А.Ант. Штукенберг в полевые геологические исследования активно вовлекал студентов, которые за-тем продолжали и камеральную обработку собранных материалов. Этот исследовательско-педагогический стиль Михаил Эрастович навсегда сохранил в своей многолетней педагогической деятельности.
Как ученого, его особое внимание на многие годы привлекли каменноугольные (карбон) отложения Южного Урала и их фауна, причем изучал он все группы организмов, проявляя, однако, наибольший интерес к плеченогим (Brachiopoda). Именно отсюда идет его удивительная широта знаний в области систематической палеонтологии всех групп ископаемых стратиграфической колонны. Особенно ярко это проявилось в последующие периоды его жизни. Блестящим результатом увенчалась его капитальная работа по гониатитовым слоям р. Шартымки (восточный склон Ю. Урала), опубликованная в 1900 году, в которой он впервые обосновал, в противоположность прославленному английскому геологу Р. Мурчисону, ранне-, а не позднекарбоновый возраст этих отложений. Работа стала его магистерской диссертацией и вошла в классику стратиграфо-палеонтологических исследований.
М.Э. Янишевский сразу же выделился даже в кругу яркого окружения А.Ант. Шту-кенберга - будущих профессоров Казанского университета и ряда других высших учебных заведений России (П.И. Кротов, А.В. Нечаев, А.В. Лаврский, М.Э. Ноинский, П.А. Казанский, П.Л. Драверт и др.). Стремясь к расширению сферы своей деятельности, он принял участие в конкурсе на занятие профессорской должности по кафедре палеонтологии в молодом Томском технологическом (позднее - политехническом) институте и в 1902 году был избран экстраординарным профессором по горному отделению. Томск быстро становился научным центром Сибири, центром просвещения и университетского образования, распространившим свое влияние на огромные пространства Азиатской России с ее гигантским ресурсным потенциалом. Перед Янишевским открылась возможность самостоятельно реализовать свои представления в области палеонтологического образования, организации стратиграфо-палеонтологических исследований и изучения совершенно новых проблем геологии и палеонтологии. Вместе с тем он не прекратил свои работы, связанные с изучением карбона Южного Урала и еще в течение двух лет проводил исследования в районе пос. Хабарного в Оренбургской губернии. Итогом явилась новая капитальная монография, опубликованная уже в Томске в 1910 году и ставшая его докторской диссертацией. В истории изучения каменноугольных отложений Урала и их фауны эта работа заняла такое же место, как и работа по Шартымке.
В ученой степени доктора минералогии и геологии Янишевского утвердил Совет Казанского университета 29 мая 1910 г., а в конце этого года в Томске он был назначен ординарным профессором по кафедре палеонтологии.
Начавшийся в 1902 г. томский период в жизни и деятельности М.Э. Янишевского имел важнейшее значение как для него самого - едва перешагнувший 30-летие, Михаил Эрастович быстро стал широко известным ученым России, так и для становления палеонтологических и стратиграфических исследований в Сибири. Во главе геологии в Томском технологическом институте 100 лет тому назад находился знаменитый геолог и географ-путешественник В.А. Обручев (1863-1956), никогда сам палеонтологией не занимавшийся, но превосходно понимавший значение этого особого раздела геологии (как тогда практически всеми определялось место палеонтологии), для успешного развития геологии вообще и прежде всего для стратиграфии. Начинать надо было с постановки палеонтологического образования, привлечения в штат института профессионального палеонтолога и открытия соответствующей кафедры и исследовательского кабинета. Именно с этой целью Обручевым и был приглашен Янишевский, талантливо проявивший себя в исследовательской работе и преподавании палеонтологии в Казанском университете. Выбор был несомненно удачным. Обручев и Янишевский заложили прочный фундамент развития нового направления исследований в Сибири и подготовки необходимых специалистов.
Томское десятилетие (1902-1911) было наполнено необычайно активной деятельностью Михаила Эрастовича. За эти годы он создал превосходный хорошо оборудованный палеонтологический кабинет, сформировал богатейший коллекционный фонд, необходимый для научной и учебной работы, выработал оригинальный курс палеонтологии, совершая множество полевых поездок по Западной Сибири и Европейской России, Уралу. Он принял участие в трех международных геологических конгрессах - Венском (1903 г.), Мексиканском (1906 г.) и Стокгольмском (1910 г.) и вообще сделал пять многомесячных заграничных поездок, сопровождавшихся геологическими экскурсиями и знакомством со многими центрами палеонтологических исследований в Западной Европе и Америке. Показательна в этом отношении уже первая четырехмесячная заграничная поездка 1903 года. Она была связана не только с участием в Венском геологическом конгрессе, но прежде всего с изучением опыта постановки палеонтологического образования в университетах и других высших учебных заведениях Западной Европы, отбором и закупкой палеонтологических коллекций и пособий для палеонтологического кабинета в Томске и, конечно, с личным знакомством с выдающимися европейскими геологами и палеонтологами. За это время он посетил Берлин, Бонн, Кѐльн, Мюнхен, Фрейберг, Штутгарт и Страссбург в Германии, Вену и Прагу в Австро-Венгрии, Женеву в Швейцарии, Брюссель в Бельгии, Париж во Франции и Лондон в Англии. В общей сложности, за годы работы в Томске, Янишевский провел в заграничных поездках и геологических экскурсиях более 18 месяцев, из них 5 месяцев в Северной Америке. При этом он принимал самое активное участие в научной жизни в Сибири и Европейской России, периодических съездах русских естествоиспытателей и врачей, в обсуждении реформы высших специальных учебных заведениях страны в Санкт-Петербурге, в общественной деятельности института.
Но главным делом, естественно, оставалось преподавание палеонтологии, успеху которого в немалой степени способствовала разносторонняя образованность Янишевского, отличное знание заграничного опыта и умение связать палеонтологические знания с потребностями и совершенствованием геологических исследований, в которые обязательно вовлекались студенты. Большие трудности составило отсутствие учебных палеонтологических пособий на русском языке. Для восполнения этого пробела М.Э. Янишевский вместе с П.А. Казанским предприняли перевод на русский язык лучшего по тому времени руководства - "Введение в палеонтологию" Г. Штейнманна, изданного с превосходными иллюстрациями в Лейпциге в 1903 году. Русский перевод с определителем ископаемых и небольшими дополнениями вышел в Томске в 1909 г. Это замечательное руководство Михаил Эрастович использовал на практических занятиях по палеонтологии вплоть до 30-х годов и в Ленинградском университете. Оригинальный учебник палеонтологии на русском языке Н.Н. Яковлева появился только в 1911 году, когда типографское издание курса палеонтологии И.И. Лагузена (1897) стало недоступным. Курс палеонтологии А.А. Борисяка (три части: 1905, 1906, 1919) был слишком капитален, чтобы стать учебником; кстати, сам автор курса палеонтологии никогда не читал.
Прирожденный исследователь и профессор, М.Э.Янишевский не только сам увлекся новыми проблемами геологии, стратиграфии и палеонтологии окрестностей Томска и Западной Сибири вообще, но активно вовлек в эти исследования и студентов. Хорошо понимая значение музейных коллекций для изучения, как и музейного дела в целом, он не считал камеральные занятия палеонтолога достаточными и при любой возможности пред-почитал сам и внушал это своим ученикам - лично изучать собираемые в поле материалы. Этот, казалось бы, само собой разумеющийся подход не был типичным не только в те годы, но и долгое время спустя, как у нас, так и в других странах: считалось нормальным, что палеонтолог изучает только музейные коллекции и "чужие" коллекционные сборы, хотя во многих случаях этого было явно недостаточно. Пониманию важности полевых палеоэкологических наблюдений еще не пришло время, но необходимость целостности стратиграфо-палеонтологического исследования получила все большее признание и Янишевскийбыл несомненно в числе основоположников биостратиграфической палеонтологии в России.
Томский период деятельности М.Э. Янишевского был, таким образом, очень продуктивным и разносторонним, как в организации образования, так и собственных исследований. Именно здесь окончательно сложился его авторитет выдающегося специалиста в области палеонтологии палеозойских беспозвоночных (практически всех типов), но он занимался и изучением остатков позвоночных четвертичного периода и даже миоценовой флоры. Ряд его работ, в том числе и геологических, увидел свет уже после отъезда из Томска, но он продолжал заниматься сибирскими материалами, оказавшись и за его пределами. Произошло это совершенно неожиданно в 1911 г.
Как известно, январские события 1905 года в Петербурге имели значительный политический резонанс в среде российской интеллигенции и студенчества. И в соответствующую 5-ю годовщину трагедии М.Э. Янишевский на Совете Томского технологического института предложил почтить память погибших. Встречено это было сочувственно, но и реакция министра народного просвещения Л.А. Кассо была довольно скорой: Янишевскому было предложено "незамедлительно подать в отставку". Михаил Эрастович лишился кафедры и в числе группы оппозиционно настроенных профессоров (В.А.Обручев и др.), уволен 21 сентября 1911 г. из института, что, впрочем, не помешало его дальнейшей карьере.
Отстранение от педагогической деятельности, в период возросшего политического брожения, было столь внезапным, что у Янишевского не оказалось времени для подготовки и передачи начатых им дел кому-либо из лиц наиболее тесно связанных с палеонтологическим кабинетом Технологического института. П.А.Казанский еще раньше отстранялся от педагогической деятельности по причине политической неблагонадежности. Его прежние экспедиционные сотрудники и преподаватели А.Угаров, Н. Гутовский видимо имели иные интересы. Работавший с Янишевским, будущий профессор П.П. Гудков скорее был геологом общего профиля и только оказавшись в эмиграции в США (20-е годы) сыграл большую роль в создании практической микропалеонтологии; в Томске в 1919 г. он был основателем Сибгеолкома. Словом, газета "Сибирская жизнь" (Томск, 16 сентября 1911 г.) правильно прогнозировала наступающее бездействие палеонтологического кабинета в связи с уходом М.Э. Янишевского и П.А. Казанского. Переводился из Томска и глава геологии Сибири В. А. Обручев.
Оставались, конечно, слушавшие лекции Янишевского студенты. Их имена, по архивным данным Томского политехнического института, мне любезно сообщил замечательный историограф И.Т. Лозовский. Это - будущий академик М.А. Усов, возглавивший кафедру геологии после В.А. Обручева и П.П. Гудкова (1920 г.); будущий профессор М.К. Коровин - ученик Усова, возглавивший кафедру палеонтологии; будущий профессор К.Е. Габуния, выдающийся исследователь Сибири и Кавказа, кажется первым приступивший к изучению сибирских археоциат. Лозовским названы также будущие профессора Н.С. Пен, Б.Л. Степанов, М.И. Кучин. Все они не были прямыми последователями М.Э. Янишевского как и университетский профессор В.А. Хохлов, хотя даже Л.Л. Халфин, непосредственно занимавшийся у Усова и Коровина, считал себя косвенным представителем томской школы Янишевского. Он, несомненно, был самым ярким биостратиграфом среди сибирских геологов.

            2. Петербург – Ленинград
В 1912 году Геологический комитет России - главное геологическое учреждение государства - пригласил М.Э. Янишевского, как уже известного ученого в области геологии и палеонтологии с большим опытом региональных исследований в восточных областях России, войти в его состав в качестве штатного геолога; 5 июля 1912 г. был подписан новый закон о положении Геолкома и его штатах (Клеопов, 1964). С этого времени и до конца дней своих, необычайно разносторонняя деятельность Михаила Эрастовича была связана с Петербургом (Петроградом) - Ленинградом. Геолкомовские принципы изучения территории России, основанные на геологической съемке и поисках полезных ископаемых, как научно-исследовательской работе, с глубокой разработкой стратиграфии, опирающейся на палеонтологические и литолого-фациальные исследования, оказались чрезвычайно близкими Янишевскому. Да и не могло быть иначе, так как сами основатели Геологического комитета: Г.П. Гельмерсен, Ф.Б. Шмидт, П.В. Еремеев, А. А. Иностранцев, В.И. Мёллер, А.П. Карпинский, С.Н. Никитин, Ф.Н. Чернышев и др. были крупнейшими учеными-геологами, профессорами с академическими званиями, занимающимися и педагогической деятельностью в Горном институте и университете (Клеопов, 1964; Иностранцев, 1998 и др.). Геологическая служба России того времени принадлежала к числу лучших в мире по своей научной организации. Подготовка геологов - горно-инженерного профиля осуществлялась главным образом в Горном институте, где уже с 1866 года существовала первая в России кафедра палеонтологии. Начало же преподавания палеонтологии, как и в университетах С.-Петербурга и Москвы, относится к 20-м годам 19-го века. Таким образом, палеонтологическая подготовка геологов была уже традиционной задолго до официального образования Геологического комитета России в 1882 году, хотя начало периодическим публикациям палеонтологических работ в Петербурге положили "Горный журнал" (1825 г.) и "Записки Минералогического общества", основанного в 1817 году. Минералы и окаменелости привлекли одинаковое внимание геологов.
На первых порах региональные геологические исследования М.Э.Янишевского в Геолкоме были связаны с южными районами Западной Сибири (Алтай, Тарбагатай, Калбинский хребет) и в существенной мере касались различных видов полезных ископаемых. В дальнейшем рамки его организаторской деятельности в Геолкоме значительно расширились: он руководил секцией Европейской России, позднее - Четвертичной комиссией и принял самое деятельное участие в создании Центрального геологического музея им. Ф.Н. Чернышева, ставшего самостоятельным учреждением. С реорганизацией Геологического комитета в 1929 г. и формированием его отделений, он возглавил отдел геологической съемки в Ленинградском отделении, в ведении которого оказался весь северо-запад Европейской части России, то есть Русской (Восточно-Европейской) платформы. Он стал выдающимся знатоком геологии этого края - от кембрийских отложений до четвертичных. Впоследствии (после 1932 г.), уже целиком переключившийся на педагогическую деятельность в Ленинградском университете (кафедра палеонтологии), Янишевский постоянно привлекался в качестве консультанта и эксперта геологическими организациями Ленинграда (ВСЕГЕИ, Геологическое управление, ВНИГРИ), где во множестве работали его ученики.
В Геологическом комитете Михаил Эрастович продолжал заниматься палеонтологией, но не имел какого-либо официального поста в области палеонтологии. Как и многие геологи Комитета того периода: А.П. Карпинский, Ф.Н. Чернышев, А.Н. Рябинин, Н.Н. Яковлев, А.А. Борисяк, Н.И. Андрусов, М.Д. Залесский и др., палеонтологические исследования он вел параллельно с геологическими. Палеонтологической же секцией Геолкома до 1930 г., то есть до его перестройки, руководил А.А. Борисяк (1872-1944). Именно он ввел специализацию исследователей (их количество доходило до 90) по отдельным группам ископаемых остатков организмов и по определенным геологическим системам, усматривая в этом методе максимальную эффективность палеонтологии для нужд стратиграфической геологии. Сам он блестяще вел в Горном институте оригинальный курс исторической геологии, написал, как уже упомянуто, интересный учебник палеонтологии (скорее монографию), но сам этого курса не читал. Читал палеонтологию Н.Н. Яковлев (1870-1966), выпустивший первым изданием в 1911 г. наиболее известный в России учебник; позднее палеонтологию читал его ученик И.И.Горский (1893-1975).
Замечательная концентрация в Геологическом комитете геологов занимающихся палеонтологией возбудила естественную идею организации в России Палеонтологического общества по аналогии с уже имевшимися в ряде других стран. М.Э. Янишевский оказался в числе инициативной группы его учредителей и в начале 1916 года Устав Русского палеонтологического общества (ныне Палеонтологического общества при Российской Академии наук) был утвержден. Его первым председателем (президентом) был избран Н.Н. Яковлев, произнесший очень важную программную речь (Яковлев, 1917), а заместителем председателя (вице-президентом) - М.Э. Янишевский. В первый состав Совета общества вошли кроме того Н.И. Андрусов, М.В. Павлова, А.Н. Рябинин, А.А. Борисяк, М.Д. Залесский, П. И. Степанов и А.Н. Криштофович. Штаб-квартира общества уже девятый десяток лет остается в Санкт-Петербурге прежней, то есть при Геолкоме, теперь - ВСЕГЕИ. М.Э. Янишевский, вскоре ставший во главе кафедры палеонтологии университета, придал и этой последней значительную роль в деятельности общества и особенно в подготовке палеонтологов-биостратиграфов.
Но о педагогической деятельности Михаила Эрастовича после его переезда в Петербург необходимо будет говорить особо, как о важнейшей части его жизни, охватившей более чем тридцатилетний период. Воспитанный с юности в университетской среде и профессионально в ней трудившийся, он живо стремился к восстановлению профессорской деятельности, так внезапно прерванной в Томске, однако короткой прелюдией к ее устойчивому и полноценному развитию явились в начале - чтение лекций по геологии на известных курсах Лесгафта (1915 г.), курса палеонтологии в Психо-неврологическом институте (1916) и, наконец, курса палеонтологии и исторической геологии на Высших (Бестужевских) женских курсах (с 1916г.). В составе последних были превосходные кабинеты естественно-исторического профиля и в том числе геологический, создание, которого связано с именами выдающихся геологов довоенного Петербурга - И.В. Мушкетова, К.К. Фохта, Н.И. Андрусова, Ф.Ю. Левинсона-Лессинга.
В 1919 г. Бестужевские курсы вошли в состав Петроградского университета, а их палеонтологический кабинет, заведующим которого уже был профессор Янишевский, стал основой кафедры палеонтологии университета. Формально произошло изменение его статуса, в соответствии с университетской номенклатурой, а по существу это было открытие первой в России самостоятельной университетской кафедры палеонтологии. Как уже упоминалось, до нее в Петербурге и вообще в России существовала только одна официальная кафедра палеонтологии в Горном институте. Но она, как теперь бы выразились, не имела профилирующего значения в учебном заведении, выпускавшем горных инженеров, хотя их общее геологическое образование и устойчивая связь с Геологическим комитетом обеспечивали, особенно для специализирующихся по геологической съемке, хорошее по тому времени палеонтологическое образование. Кафедра палеонтологии в университете становилась совершенно самостоятельной структурой, попадала в окружение новых многопрофильных, и в том числе биологических и географических кафедр, но главное - открывала неограниченные возможности специализироваться в области самой палеонтологии, ее собственных (палеобиологических) и научно-прикладных (стратиграфических, биогеологических) направлениях.
Практически одновременно в Московском университете из кафедры геологии и палеонтологии А.П. Павлова также была выделена кафедра палеонтологии под руководством М.В. Павловой, но ее история в МГУ оборвалась через десять лет в связи с перестройкой геологической службы страны. Весь геологический факультет университета, в целях приближения геологии к практическим нуждам государства (период индустриализации) был преобразован в Московский геолого-разведочный институт (МГРИ) со своей кафедрой палеонтологии, руководство которой принял Д.И. Иловайский (1930-1940), которого затем сменили М.А. Болховитинова (1941-1960) и В.В. Меннер (1961-1964) до его перехода в Московский университет. В последнем кафедра палеонтологии была воссоздана лишь в 1939 году усилиями А. А. Борисяка, но главным образом Ю.А. Орлова (1939-1966), то есть руководителями Палеонтологического (прежде Палеозоологического - до 1936 г.) института АН СССР, перебазировавшегося в 1934 году из Ленинграда в Москву (Палеонтологический институт , 1980). Кафедра палеонтологии М.Э. Янишевского имела определенное отношение к этому воссозданию, поскольку педагогический опыт Ю.А. Орлова был в существенной степени связан с кафедрой палеонтологии ЛГУ, где он продолжал еще читать лекции по курсу палеонтологии позвоночных и к которой он обратился с просьбой подготовить и передать кафедре МГУ некоторые пособия и учебные материалы. К сожалению, эта страница в истории кафедры палеонтологии МГУ сейчас почти забыта.
Необходимо сказать, что чтение лекций по палеонтологии и палеонтологические исследования проводились в С.-Петербургском (с 1914г – Петроградском) университете и до создания самостоятельной кафедры палеонтологии, но они были связаны с кафедрой минералогии, возникшей в 1819 г., и кафедрой минералогии и геологии П.А. Пузыревского (1830-1871), стремившегося отделить геологию и палеонтологию, и достигли известного расцвета при А.А. Иностранцеве (1843-1919) (Иностранцев, 1998). Но только с образованием в 1931 г. Геолого-почвенно-географического факультета ЛГУ, общая кафедра геологии окончательно разделилась в 1932 г. на три кафедры: петрографии, общей и исторической геологии, тесно связанной, с уже существовавшей, кафедрой палеонтологии. М.Э. Янишевский перед своей кончиной (4 декабря 1949 г.) составил краткую записку "К истории кафедры палеонтологии при Ленинградском университете" (Янишевский, 1948-1949), в которой называет ряд имен ученых и профессоров университета, чья деятельность в прошлом в большей или меньшей степени охватила и палеонтологию: это Э.И. Эйхвальд, С.С. Куторга, А.П. Карпинский, А.А.Иностранцев, В.П. Амалицкий, Ф.Ю. Левинсон-Лессинг, П.Н. Венюков, Н.И. Андрусов, Г.Г. Петц, Б.К. Поленов, В.В. Ламанский, Н.И. Каракаш, П.А. Православлев и др. Добавим также Д.И. Соколова, П.А. Пузыревского и А.А. Штукенберга, ставшего прямым учителем М.Э. Янишевского, но уже в Казани.
Новая университетская кафедра М.Э. Янишевского разместилась в достаточно просторном помещении, ранее занимаемом кабинетом физической географии Бестужевских курсов, на 16-й линии Васильевского острова в доме 29, в непосредственной близости от Геологического комитета. Здесь же располагались кафедры почвоведения, гидробиологии, ихтиологии, квартиры некоторых профессоров, в частности академика Ухтомского, в которой впоследствии разместилась Палеонтологическая лаборатория. По соседству на 10-й линии, где ранее был геологический кабинет Курсов, разместились кафедра сравнительной анатомии беспозвоночных, ботаники, рядом - кафедры химического профиля. Словом, это был своеобразный анклав Петроградского-Ленинградского университета. Для кафедры палеонтологии непосредственно соседство Геологического комитета, и Палеонтологического общества в его стенах, имело особое значение, поскольку своей неутомимой деятельностью М.Э. Янишевский связывал все три организации. В университете не-которое время существовал и другой центр палеонтологических знаний -географический факультет, которым фактически в 1925 году стал, существовавший непродолжительное время, Географический институт, где Д.В. Наливкин организовал палеогеографический кабинет и где оригинальный курс палеонтологии читал, учившийся у Н.Н. Яковлева, Р.Ф. Геккер - основатель палеоэкологии. Идеи этого нового направления, берущие у нас начало в палеобиологических исследованиях Н.Н. Яковлева, были живо восприняты и на кафедре М.Э. Янишевского.
Организации и всестороннему развитию кафедры Михаил Эрастович придавал первостепенное значение среди всех своих многочисленных научных и организационных занятий. Он считал это главным делом своей жизни и несомненно достиг крупных успехов; слова "шестнадцатая линия" в геологических кругах всей страны постепенно стали восприниматься как ленинградский центр палеонтологического образования, палеонтологических и биостратиграфических исследований. С первых шагов формирования кафедры палеонтологии и до конца своей жизни, оборванной военной блокадой Ленинграда в 1942 году, его ближайшим, бескорыстным и неутомимым помощником в организации и педагогической деятельности была Альдона Федоровна Лесникова - крупнейший знаток фауны ордовика (и вместе с тем палеоботаник), также начавшая свою работу под руководством Н.И.Андрусова еще на Бестужевских курсах.
Будучи тесно связанным с Геологическим комитетом (позднее ЦНИГРИ-ВСЕГЕИ), Янишевский широко привлекал студентов и молодых геологов к участию в становлении кафедры, совершенствованию их образования, к педагогической работе. Уже среди его первых воспитанников и соратников были такие в будущем известные исследователи, как А. В. Хабаков - ученый с поразительной эрудицией в области наук о Земле, В.А. Котлуков - один из лучших знатоков геологии Европейского северо-запада и угольной геологии, Б.П. Асаткин - видный специалист по нижнему палеозою, открывший ордовикских ангареллид, Е.М. Люткевич - знаток палеозойских филлопод, стратиграфии пермских отложений игеолог-нефтяник, А. П. Ротай - один из основоположников принципов современной биостратиграфии, П.В. Кумпан - один из ведущих специалистов в области региональной геологии и стратиграфии, Д.Л. Степанов - биостратиграф мирового класса и блестящий знаток позднепалеозойских брахиопод, сменивший Янишевского на посту заведующего кафедрой, Б.Н. Аверьянов - первооткрыватель и основоположник изучения граптолитов в России и др. Одно время, в 20-х годах, Михаил Эрастович нашелдаже необходимым читать на своей кафедре курс геологии СССР, ранее вообще не читавшийся в университете, в чем ему помогали В.А. Котлуков, А.П. Ротай, А.В. Хабаков.
Кафедра исторической геологии фактически обособилась в ЛГУ только к 1935 г., а студентам необходимо было прививать понимание роли палеонтологических и стратиграфических знаний для геологического изучения территории огромной страны. Сам Михаил Эрастович в период становления кафедры вел обработку палеонтологических материалов из различных районов Сибири, Средней Азии, Кавказа, Новой Земли, Урала и особенно северо-запада Русской платформы - области, где он непосредственно курировал геолого-съемочные работы. В поле его зрения были брахиоподы, моллюски, кораллы, членистоногие, граптолиты, древние тубулярные организмы, различные проблематики, происходящие из всех систем палеозоя; но он занимался и четвертичными отложениями, впервые установив гляциодислокации в новейших отложениях Ленинградской области. В дальнейшем, уже после войны, особенно важными оказались его личные работы по нижнему палеозою (кембрий, ордовик) и нижнему карбону, а также работы его учеников и последователей (ВСЕГЕИ, ВНИГРИ, ЛГУ) по северо-западным районам Европейской части России и Прибалтики в связи с глубоким бурением на Русской платформе и прогнозными оценками возможной нефтеносности осадочного чехла. Он вплотную подошел к проблеме нижней границы кембрийской системы, доказав двухчленное строение так называемых "синих глин" (Янишевский, 1939), но уже не был свидетелем моей драматической борьбы за выделение самостоятельной вендской геологической системы. Ее начало по времени совпало с кончиной Михаила Эрастовича в самом конце 1949 года.

            3. Кафедра палеонтологии и Палеонтологическая лаборатория ЛГУ (личные воспоминания)
Дальше я перехожу уже к собственным воспоминаниям о деятельности М.Э. Янишевского и его кафедры, протекавших на моих глазах с 1933 г., вплотную - с 1935 г. по июнь 1941 г., и с весны 1945 г. по день его кончины в конце 1949 г. Тесной была моя связь с кафедрой и в последующее десятилетие. Впрочем, и предшествующие главы - не только результат литературно-архивных изысканий, но и памятных бесед с самим Янишевским, прямым знакомством с его учениками и окружением в университете и геологических учреждениях Ленинграда. Вполне естественно, что здесь присутствует и значительный элемент автобиографичности.
Личность Михаила ЭрастовичаЯнишевского, свободная рабочая атмосфера, сложившаяся на его кафедре, ее замечательное университетское окружение и геолкомовские корни, питавшие круг ее научных интересов, имели сильное влияние на формирование и моих интересов в области палеонтологии и биостратиграфии, на манеру работать, учиться и общаться. Мне уже приходилось писать (Соколов, 1980), что студенческие и более поздние годы, проведенные на кафедре, выработали у меня твердое убеждение, что подлинная научная школа выдающегося ученого и профессора университета это не столько принадлежность воспитанников к ясно очерченному кругу интересов своего наставника и учителя (хотя, несомненно, и это школа!), сколько воспринятая от него и его окружения способность создавать нравственную атмосферу поисков научного результата - все равно, в какой области, потребность проявлять бескорыстный интерес к результатам работ своих товарищей, умение всегда быть корректным в научной полемике. Всё это было на кафедре Янишевского и при этом все мы знали, что его любимая геологическая система - карбон, а группа ископаемых - брахиоподы, но ни того, ни другого он своим ученикам не навязывал, как не связывал их и какой-либо теоретической концепцией, тем более с идеологическим ядром (а ведь это была эпоха Т. Лысенко!).
Для меня оказаться на кафедре Михаила Эрастовича вероятно было предопределено судьбой. При поступлении в университет осенью 1932 года (что имело свои трудности), я колебался между геологией и биологией и вдруг попал на границу между ними. Но до этого был еще трехлетний извилистый путь. Декану геолого-почвенно-географического факультета проф. Я.С. Эдельштейну - человеку с весьма независимыми взглядами, лишь личным решением удалось сохранить меня на вновь создавшейся специальности геоморфология (уже после получения официального отказа в приеме вообще). Курс палеонтологии у геоморфологов был весьма укороченный, читал его не сам М.Э. Янишевский, а его талантливый ассистент В.А. Котлуков, но в этом курсе не было ничего захватывающего. Первые самостоятельные полевые исследования, уже со второго курса, я начал с изучения литологии терригенных кембрийских и карбонатных ордовикских отложений в районе учебной станции ЛГУ в Саблино. Проф. В.М. Тимофеев (воспитанник А.А. Иностранцева) нашел их успешными, и это стало поводом к моему переводу на специальность геология. А увлечение биогеохимией и ролью организмов в формировании различных типов биолитов обнаружило мою явно недостаточную подготовку в области палеонтологии. Только с целью восполнения этого пробела, при содействии В.М. Тимофеева, следившего за моими занятиями и одобрявшего тягу к биогеохимическим работам В.И. Вернадского, Я.В. Самойлова и А.П. Виноградова, я вновь, уже с рекомендацией, попал на кафедру палеонтологии и весной 1935 года принял участие в полевой группе студентов М.Э. Янишевского. Михаил Эрастович сказал Владимиру Максимилиановичу, что любит студентов с "самостоятельными интересами" и нашел, что самым подходящим началом будет непосредственная полевая работа, навыки стратиграфических наблюдений и личные сборы палеонтологического материала. Такому способу вовлечения студентов в исследовательскую палеонтологическую работу он был верен всю жизнь. Он не считал решение палеонтологических задач на музейном коллекционном материале (что было широко принято) хорошим методом начального палеонтологического образования.
В полевую группу вошло пять студентов: Т.Л. Дервиз, В.Н. Махаев, Е.Н. Поленова, Б.С. Соколов и экстерн О.В. Казакова. Предстояло заняться изучением стратиграфии нижнего карбона классического для северо-запада Русской платформы (Московский каменноугольный бассейн) разреза р. Мсты и ее притоков - p.p. Прикши и Охомли и произвести обширные палеонтологические сборы всех групп ископаемых (Янишевский, 1936). На мою долю выпала более самостоятельная роль в изучении притоков Мсты, что было продолжено в 1937 г. при участии студенток-дипломниц Е.Н. Поленовой, В.П. Шмидт-Василенко и Е.В.Фоминой, ставших со временем известными микропалеонтологами. В дальнейшем я не прерывал своих занятий карбоном до 1940 г., охватив огромную область от Онежского озера до Тулы. Уже первые палеонтологические сборы стали основой нашей специализации, определенной Михаилом Эрастовичем или избранной по склонностям. Тот или иной выбор никогда не имел для него значения, важным был лишь подлинный интерес к избранному предмету исследований. Как я потом увидел, это имело отношение не только к студентам, которых профессор был волен направлять по своему усмотрению, но и для аспирантов и преподавателей, нередко далеко отклонявшихся от, казалось бы, ясно определенного профиля кафедры. Так случилось и со мной: первоначальный замысел углубиться в палеонтологию ради вспыхнувшего интереса к биогеохимии, вскоре заметно потускнел, так как Михаил Эрастович предложил мне заняться почти не тронутой проблемой карбоновых хететид, что вскоре расширилось до изучения табулят (и отчасти ругоз) всех систем палеозоя, но параллельно я закончил и опубликовал работу по поздне-четвертичным и современным моллюскам и принял многомесячное участие в полумиллионной геологической съемке Тянь-Шаня.
Кафедра палеонтологии Ленинградского университета к середине 30-х годов под руководством М.Э. Янишевского приобрела роль весьма привлекательного центра подготовки палеонтологов и биостратиграфов высокой квалификации, в которых все острее нуждались и перестроившаяся геологическая служба страны, и научно-исследовательские институты. Энциклопедически знающий палеонтологию и опытнейший профессор, Михаил Эрастович сам читал основной курс палеонтологии беспозвоночных. Курс палеонтологии позвоночных читал проф. Ю.А. Орлов (1893-1966) - будущий академик и глава Палеонтологического института АН СССР. Курс палеоботаники читал проф. A.Н Криштофович (1885-1953) - будущий член-корреспондент АН СССР и академик АН УССР. Доцентами кафедры были такие блестящие палеонтологи как, пришедшая в университет вместе с Янишевским, А.Ф. Лесникова - замечательный знаток всей фауны ордовика (в те годы - нижнего силура), Д.Л. Степанов, сменивший Янишевского на посту заведующего кафедрой после его кончины, палеоботаник А.И. Турутанова-Кетова. Аспирантуру кафедры заканчивал Л.Б. Рухин - палеонтолог и стратиграф, опубликовавший первую монографию о табулятах Тянь-Шаня, но ставший потом особенно широко известным своими фундаментальными трудами по палеогеографии и литологии. В аспирантуре находились талантливые биостратиграфы и палеонтологи В.Н. Тихий, В.П. Бархатова, готовились к поступлению Е.А. и З.Г. Балашовы, будущий известныйграптолитолог А.М. Обут. На кафедру непрерывно поступал огромный палеонтологический материал из разных районов страны, требовавший определения и стратиграфических заключений; нередко этим приходилось заниматься самим полевым геологам при консультации сотрудников кафедры.
Привыкшая на других кафедрах университета к расписанному посещению только лекций и практических занятий по ним, наша небольшая группа оказалась на кафедре, где давно сложилась традиция сочетания образования с исследовательской работой, где интересующиеся студенты легко общались с персоналом кафедры, получали места для своей работы, несмотря на явный недостаток площади, где жил общий интерес к науке, постоянно поддерживаемый появлением нуждающихся в консультации лиц – главным образом геологов, проводивших полевые работы (преимущественно геолого-съемочные) в Средней Азии, Казахстане, Сибири, на Урале, Дальнем и Северо-Востоке, в Арктике. Нередко доставлялись загадочные палеонтологические материалы, изучение которых ставило совершенно новые биостратиграфические, биогеографические и палеобиологические вопросы. Поэтому сфера образования палеонтологов неизбежно требовала выхода за пределы привычных геологических дисциплин.
Необходимость такого выхода стала как-то особенно явно чувствоваться с началом 30-х годов, когда в геологическую реформу в стране был втянут и единственный академический центр геологических и палеонтологических исследований, находившийся в Ленин-граде, Геологический музей АН СССР. На его базе создавались три самостоятельных института со звучными аббревиатурами: ГИН, ПИН и ПЕТРИН, то есть объединяющие исследования в области геологии, палеонтологии и петрографии; геохимия стояла особняком. Палеонтологический институт первоначально выделялся как палеозоологический. Многим казалась сомнительной идея отделения палеонтологии от геологии, да еще с переводом ее в Биологическое подразделение АН, что активно защищалось А.А. Борисяком. В Палеонтологическом обществе безусловно поддерживалась точка зрения его первого президента Н.Н. Яковлева (1917) о несомненной самостоятельности палеонтологии, как науки биологической, но развитие которой неразрывно связано с геологией, хотя она и не может занимать в геологии только "служебно-подчиненное" положение. Именно последнее обстоятельство пугало А.А. Борисяка, но и в рамках биологии он уже давно видел палеонтологию в положении "пасынка" (точнее – падчерицы) (Борисяк, 1905).
М.Э. Янишевский, Ю.А. Орлов и А.Н. Криштофович отлично понимали опасность для палеонтологического образования любой однобокости, видели явную недостаточность биологических знаний, получаемых на геологическом факультете студентами, желающими специализироваться в области палеонтологии. В конечном счете, мы приобрели право параллельно слушать курсы и на биологическом факультете. Лично я, получив на кафедре палеонтологии рабочий приют для занятий кораллами, большую часть учебного времени 1935/36 года провел на кафедрах биофака: зоологии беспозвоночных у проф. В. А. Догеля, эмбриологии беспозвоночных у проф. П.П. Иванова, экологии животных у проф. Д.Н. Кашкарова, гидробиологии у проф. К.М. Дерюгина и проф. Е.Ф. Гурьяновой; все мы прошли курс биометрики на своей кафедре. Свобода индивидуального плана, предоставленная кафедрой, оказалась необычайно эффективной; при очень плотной учебной и исследовательской нагрузке оставалось еще время на общение в студенческом научном обществе, на библиотеки, спорт, филармонию и музеи.
Весной 1937 г. университет был окончен, я получил диплом геолога, с отличием. Михаил Эрастович твердо решил оставить меня в аспирантуре на своей кафедре, но партийное руководство факультета мою кандидатуру отклонило по причине "неясности общественного лица " и близости к "реакционной профессуре". По-видимому я, действительно, был не типичным для того времени кандидатом; за пять лет побывал на трех отделениях - географическом, геологическом и биологическом ("летун"!), общественно полезной работой считал свои дополнительные занятия наукой (но ради нее я и поступал в университет!), пользовался покровительством беспартийного профессора и таких же его коллег, сам не состоял ни в партии, ни в комсомоле. А тем временем, простенки в бесконечно длинном университетском коридоре главного здания, где висели портреты известнейших профессоров-заведующих кафедрами университета пустели - шли аресты и портреты снимались. Михаилу Эрастовичу отказали и в зачислении меня на должность ассистента - не кандидат наук, а в перспективе было, по крайней мере,трое подходящих аспирантов. Не привыкший ктакого рода подходу к оценкам достоинств своих учеников, он обратился прямо в Наркомпрос (теперь Министерство высшего образования) и вскоре получил утверждение своего выбора. Так совершенно неожиданно, минуя аспирантуру, я вошел в состав кафедры в качестве ассистента. (Замечу, кстати, что комиссия по распределению окончивших университет определила, тем временем, местом моей работы г. Гдов в качестве преподавателя географии).
Небольшой педагогический опыт у меня уже был в студенческие годы, и я чувствовал себя вполне готовым вести практические занятия по основному курсу палеонтологии беспозвоночных, который читал М.Э. Янишевский. Но помимо этого, с места в карьер, Михаил Эрастович поручил мне читать, хотя и укороченный, но полный курс исторической геологии с основами палеонтологии для студентов географической специальности. Самостоятельная кафедра исторической геологии во главе с проф. П.А. Православлевым к этому времени уже существовала (с 1935 г.), а исторически она была связана с замечательной кафедрой проф. А.А. Иностранцева, учеником которого был и сам Православлев. Передача комбинированного курса на кафедру Янишевского вероятно была связана с его большим палеонтологическим разделом, требовавшим соответствующего коллекционного фонда. Кроме того, оба заведующие имели одинаковое представление о роли стратиграфической палеонтологии в геологическом образовании. Более того: все специализирующиеся на кафедре исторической геологии студенты и аспиранты курс палеонтологии всегда проходили на кафедре М.Э. Янишевского, включая будущих профессоров А. Д. Миклухо-Маклая, Ю.С. Поршнякова (со школьных лет), В.А. Прозоровского, Б.В. Пояркова и др.; некоторые вообще стали потом штатными сотрудниками кафедры палеонтологии (И.А. Коробков, В.И. Волгин, Л.В. Кушнарь).У меня лично близкие связи с этой кафедрой установились через профессоров Б.И. Чернышева (академик АН УССР), Г.Я. Крымгольца, С.С. Кузнецова, позднее - А.В. Фурсенко (чл.-корр. АН БССР) и преданнейших хранительниц палеонтологического музея кафедры (именно здесь находится бесценная коллекция Э.И. Эйхвальда) – Н.А. Баулер, Е.С. Порецкой. Но прежде всего я надолго сблизился с молодыми братьями Н.М. и В.М. Синицыными – будущими деканами Геологического факультета ЛГУ (Кузнецов, 1969). Николай Михайлович еще в 1936 г., а затем в 1938 г., пригласил меня участвовать в геологической съемке центральной части Тянь-Шаня. Изучению хететид, кораллов и стратиграфии нижнего карбона северо-запада Московского бассейна - чем я был занят на кафедре - это совершенно не мешало, и М.Э. Янишевский благосклонно отнесся к такому расширению поля деятельности, справедливо полагая, что это расширит и диапазон моих палеонтологических занятий. В конечном счете так это и произошло. В последующие годы я занялся кораллами подкласса Tabulate в объеме всей его палеозойской истории, географически охватив всю территорию страны, написал и опубликовал несколько крупных монографий, которые стали моими обеими диссертациями. Ни в аспирантуре, ни в докторантуре я, таким образом, не состоял, а Михаила Эрастовича прежде всего интересовала не диссертация учеников, а новизна научных результатов.
Но до официальной демонстрации результатов своих исследований было еще далеко - я с этим не спешил, а Михаил Эрастович не делал даже намеков. Казалось, что его вполне удовлетворяют моя устоявшаяся напряженная научно-педагогическая деятельность, частые выступления с докладами, публикации, успешные полевые поездки. Сколь, одна-ко, заинтересованно и глубоко он относился к свободным научным устремлениям своих учеников мне предстояло вскоре убедиться. В начале 1941 года небольшая группа ленинградских геологов, имевших опыт геолого-съемочных работ в Средней Азии, получила из Москвы предложение войти в состав длительной зарубежной экспедиции с целью геологического изучения малоизвестных районов Западного Китая. В числе приглашенных бы-ли В.М. Синицын и я; мне предлагалось возглавить группу Боро-Хоро (Китайский Тянь-Шань). Предложение по тому времени было уникальным, от него было трудно отказаться в мои 27 лет, но я отлично понимал с какими потерями для себя и трудностями для кафедры и Михаила Эрастовича был бы сопряжен мой, минимум двухлетний, отъезд. Предстояло расстаться с совершенно удивительной творческой атмосферой кафедры, на которой я пользовался особым расположением, прервать несомненно успешную педагогическую и научную деятельность, сделать крутой поворот в совершенно новую область. Но Михаил Эрастович, хотя и с раздумьем, одобрил и этот шаг, вызвавший почти отчаяние у Альдоны Федоровны Лесниковой. Я не собирался порывать свои отношения с университетом, но не мог дать окончательное согласие на участие в зарубежной экспедиции без согласия руко-водства факультета. Я опасался отрицательной реакции и она незамедлительно последовала. Не знаю и сейчас всех доводов, но один казался убедительным: "кто его заменит с его полуторной нагрузкой?". Решающую роль, однако, сыграла позиция трех профессоров - Янишевского, Криштофовича и Эдельштейна: "недопустимо отказаться от такой возможности, молодые ученые должны путешествовать". Как я уже однажды писал (Соколов, 1991), все трое отлично это понимали по личному опыту.
Кафедру я покидал не один. В мою тяньшанскую группу вошел аспирант А.М. Обут, уже опубликовавший к тому времени дипломную работу по силурийским табулятам Ферганского хребта (1939) и начавший специализироваться у Михаила Эрастовича по граптолитам. 11 июня 1941 г. мы выехали в Алма-Ату, 19 июня перелетели в Китай и там, только 23 июня узнали от консула, что началась война. Услышали также, что о возвращении не могло быть и речи: наши геологические исследования заранее планировались как связанные и с поисками "стратегического сырья" (цветные металлы, нефть). От Ленинграда и от университета мы сразу оторвались до конца войны, но эти годы - уже совсем другая тема, которой я частично коснулся в упомянутой выше статье. Скажу только, что подготовка, полученная на кафедре Янишевского, позволила вполне успешно разобраться в стратиграфии, впервые геологическиисследовавшихся областей Западного Китая, и тем самым получить достаточно хорошую основу для геологического картирования и поисков. Кафедра палеонтологии ЛГУ тем временем была эвакуирована в Саратов, куда Михаил Эрастович увез и все мои рукописи; одна из них без переработки стала потом моей первой диссертацией.
Мое возвращение в университет состоялось только осенью 1945 г. Уже в Западном Китае я начал заниматься нефтеносными отложениями мезозоя и кайнозоя предтяньшанского прогиба Южной Джунгарии и эти исследования были еще на два года продолжены в пограничных депрессиях западной части Тянь-Шаня - Илийской, Нарынской и Ферганской. Возобновившаяся работа на кафедре М.Э. Янишевского стала хоть и большой, но теперь уже лишь частью моей основной работы во Всесоюзном нефтяном научно-исследовательском геолого-разведочноминституте (ВНИГРИ). Впрочем, и здесь геологи и палеонтологи, прошедшие через кафедру Михаила Эрастовича, составляли значительную часть: Д.Л. Степанов, Е.М. Люткевич, О.С. Вялов, В.Н. Тихий, В.К. и В.П. Василенко, А.А. Савельев, Е.Н. Поленова, Т.Л. Дервиз и др. Палеонтологи-универсанты составляли во ВНИГРИ и основное ядро первой в стране микропалеонтологической лаборатории во главе с К.Н.Субботиной и А.В. Фурсенко.
За годы войны в персональном составе кафедры произошли существенные изменения: погибли в блокадном Ленинграде – А.Ф. Лесникова и в военных действиях – талантливый аспирант-пиновец Н.Н. Петров; окончательно покинул кафедру Ю.А. Орлов, назначенный в 1945 г. на пост директора Палентологического института в связи с кончиной 25 февраля 1944 г. А.А. Борисяка; скончалась ближайшая помощница Янишевского - С.Н. Протопопова, бывшая заботливой душой повседневной жизни кафедры со дня ее основания. Но в 1946 г. произошло и существенное пополнение, связанное с неожиданным возобновлением деятельности в ЛГУ хорошо известной, но недолго просуществовавшей в Москве (1935-1939) Палеонтологической лаюбораторин МГУ, находившейся там под руководством проф. А.П. Гартман-Вейнберг.
Необычайно энергичная и предприимчивая, начавшая еще в конце 20-х годов заниматься изучением парейазаврид знаменитой Северо-Двинской галереи Геологического музея АН СССР в Ленинграде, Гартман-Вейнберг организовала в 1935 г. при Московском университете, где не было ни геологического факультета, ни кафедры палеонтологии, самостоятельную Палеонтологическую лабораторию. В короткое время лабораторию удалось хорошо оборудовать, привлечь к ней интерес зарубежных палеонтологов и приступить к главной цели - изданию солидных томов "Проблем палеонтологии" с международной редколлегией. К 1939 году уже было издано 5 томов и три выпуска "Этюдов по микропалеонтологии". Но обособленность лаборатории и "связь с заграницей" возможно сыграли роковую роль в судьбе всего предприятия, беспокойного для МГУ: лаборатории было предложено найти для себя более подходящее по профилю положение, чем почвенно-географический факультет, хотя в это же время (!) в МГУ восстанавливалась кафедра палеонтологии. Спасительной оказалась инициатива М.Э.Янишевского перевести лабораторию в Ленинградский университет под покровительство своей кафедры палеонтологии и существовавшего при университете Института земной коры, директором которого вскоре после академиков Ф.Ю. Левинсона-Лессинга и А.А. Полканова, стал сам Янишевский. В 1940 г. этот перевод официально состоялся и началось перебазирование всех ее материалов. Однако возобновить свою деятельность в Ленинграде этой лаборатории так и не удалось в связи с начавшейся войной и кончиной А.П. Гартман-Вейнберг в блокадном 1942 году.
Только с началом 1946 г. связано время уже полноценного функционирования кафедры палеонтологии Янишевского и непосредственно ей близкой палеонтологической лаборатории, официально вошедшей в состав Института земной коры. На должность заведующего лаборатории Михаил Эрастович, по совету Ю.А. Орлова, пригласил известного палеозоолога, крупнейшего специалиста по ископаемым позвоночным и одновременно анатома и гистолога проф. А.П. Быстрова (1899-1959). Территориально лаборатория расположилась в том же здании на 16-й линии Васильевского острова, что и кафедра палеонтологии - этажом ниже в помещении, ранее занимавшемся квартирой академика А.А. Ухтомского, также скончавшегося в блокадном Ленинграде. Таким путем образовался единый крупный коллектив палеонтологов, связанных общими научными и педагогическими интересами, поскольку Янишевски вовлек в педагогическую работу (в той или иной форме) всех сотрудников лаборатории во главе с А.П. Быстровым, который стал читать основной курс палеонтологии позвоночных, ранее читавшийся Ю.А. Орловым.
Главным, естественно, оставался курс общей палеонтологии с ее доминирующей частью - палеонтологией беспозвоночных (или только ограничивающийся ею), который вели М.Э. Янишевский, Д.Л. Степанов, Е.А. и З.Г. Балашовы для студентов разных специальностей. Палеоботанику, как и прежде, вели А.Н. Криштофович и А.И. Турутанова-Кетова. На мою долю выпал первый опыт курсов фауны моря (ее биогеография и экология) и методов стратиграфо-палеонтологических исследований.
Начавшаяся в 30-е годы специализация палеонтологов по определенным группам ископаемых, еще в довоенное время привела МихаилаЭрастовича к выводу, что и университетское палеонтологическое образование должно быть существенно дополнено более углубленными знаниями по группам организмов, имеющих установленное биостратиграфическое значение, или перспективных в этом отношении (Ю.А. Орлов называл их "гвардейскими"). Но такие знания было невозможно дать в рамках общего курса палеонтологии, читаемого одним лицом: требовалось привлечение дополнительного круга определенных специалистов. Открытие палеонтологической лаборатории со своим штатом палеонтологов-исследователей и аспирантура впервые создали необходимые условия для осуществления этой идеи. С тех пор большой палеонтологический практикум стал обязательной частью программы подготовки палеонтологов на кафедре. По существу это были не только практические занятия, но и углубленные лекции по ряду групп ископаемых: губок, археоциат и особенно кораллов (Б.С. Соколов), граптолитов (А.М Обут), криноидей (Р.С. Елтышева), трилобитов (Е.А. Балашова, З.А. Максимова), наутилоидей (З.Г. Балашов) брахиопод (Д.Л. Степанов, позднее В.И. Волгин), гастропод (В.А. Востокова), мша-нок (Е.А. Модзалевская), некоторых групп низших позвоночных, в частности агнат (А.П. Быстров), частично ископаемых растений (А.И. Турутанова-Кетова, Н.Д. Василевская). Позднее в число этих групп ископаемых вошли и другие, соответственно пополнялся состав ведущих специалистов – сотрудников кафедры и лаборатории; стали приглашаться для эпизодических занятий аспиранты и специалисты других учреждений - в основном бывшие воспитанники кафедры. Назову среди них, включившихся в практикум в разное время, - Е.Н. Поленову (остракоды), ЛП. Сергееву (конодонты), М.Г. Миронову (брахиоподы), В.А. Сытову (ругозы), Г.Н. Киселева (головоногие), А.Т. Буракову (ископаемые растения) и др.
Если идея практической специализации палеонтологов по группам ископаемых принадлежала А.А. Борисяку, реализовавшему ее еще в Геологическом комитете, то введение ее в сферу университетской подготовки палеонтологов несомненно связана с именем М.Э. Янишевского в Ленинградском университете. Михаил Эрастович требовал от специализирующихся студентов и аспирантов личного профессионального умения в технической обработке изучаемого палеонтологического материала. Например, моя собственная работа на кафедре уже с 1935 года началась с изготовления прозрачных шлифов кораллов, которые я рисовал затем через фотоувеличитель в темной комнате, а, во время докладов, демонстрировал их через эпидиаскоп на экране. О слайдах в те годы мы не имели понятия, эффект получался изумительный; одновременно это был и новый технический прием в исследовании. А рисунками, сделанными таким способом, я впоследствии (при участии A.M.Васильевой) иллюстрировал весь вводный том (34 листа) своей будущей докторской диссертации, посвященной табулятам (Соколов, 1955). После войны в лабораторно-техническом обслуживании кафедры и палеонтологической лаборатории большую роль сыграли новые сотрудники кафедры Н.А. Карнеева, А. А. Бебевский и превосходный фотограф Б.С. Погребов, ставший одним из лучших в стране специалистов по фотографированию палеонтологических объектов; продолжала работать с довоенных времен А.И. Шувалова - очень опытный препаратор.
Появление в 1946 г. на кафедре палеонтологии и во главе палеонтологической лаборатории А.П. Быстрова (Соколов, 2002) имело еще одно важное следствие. Он стал душой палеонтологической секции студенческого научного общества ЛГУ. Подобно своему предшественнику Ю.А. Орлову, он пришел к палеонтологии и в университет через Военно-медицинскую академию (по образованию), будучи превосходным остеологом, анатомом и гистологом позвоночных вообще; в истории палеонтологии этот путь, кстати, был далеко не уникальным. Доктор биологических наук, достаточно далекий от геологии и чисто биостратиграфических проблем, он часто иронизировал по поводу нашей озабоченности ими: "с помощью палеонтологии вы пытаетесь узнать, где проходит граница между пятницей и субботой". Естественно, он отлично понимал, что оказался в среде биологически более просвещенной, чем он сам в вопросах геологии, но для всего коллектива сотрудников и студентов было чрезвычайно важно постоянное участие в нашей жизни ученого, который ни на один миг не забывал, что палеонтология представляет собою "жизнь превращенную в камень" (строка из одного его стихотворения) и биологическая образованность которого была особенно необходима для снятия той накипи лысенковщины, которая стала проникать и в палеонтологию. А Алексей Петрович в этом отношении был принципиален и смел, не имел серьезных оппонентов среди преподавателей кафедры и неизменно привлекал к себе интерес и симпатию студентов.
Вторая половина сороковых и 50-е годы были временем очень интенсивной жизни кафедры и палеонтологической лаборатории. Здесь часто происходили заседания Всероссийского (с 1949 года - Всесоюзного) палеонтологического общества; живо обсуждались результаты обработки новых палеонтологических материалов, поступавших из разных районов страны (от Прибалтики до Северо-Восточной Азии и от Арктики до Средней Азии) в связи с быстрым расширением геологических работ; очень активно в научные семинары втягивалось студенческое общество. Особое внимание привлекали частые талантливые выступления А.П. Быстрова по сравнительной морфологии., палеонтологическим реконструкциям, дискуссионным вопросам палеобиологии позвоночных, общим проблемам эволюции. Сочетая точные знания анатомо-морфолога и природный дар художника-графика, все доклады (как и все публикации) он сопровождал своими блестящими иллюстрациями.
Все эти годы я делил свое время между работой в нефтяном институте (ВНИГРИ) и в университете: на кафедре читал лекции и вел часть практикума, а в палеонтологической лаборатории продолжал заниматься палеозойскими кораллами -главным образом общими вопросами систематики (Tabulata, Heliolitida, Chaetetida, отчасти ругозы) и огромной определительской работой по всем системам, что имело неоценимое значение для решения первой задачи. Все это было счастливым и удачным продолжением темы, которую я получил от М.Э. Янишевского еще в студенческие годы, хотя широко задуманное тогда изучение хететид карбона Московского бассейна так и осталось не завершенным (коллекция – несомненно самая богатая в мире – до сих пор находится в Новосибирском Академгородке). Перед самой войной и отъездом в Китай, я лишь попутно (по просьбе Б.И.Чернышева) написал небольшую работу о хететидах Украины и сопредельных областей, рукопись которой, как я уже отметил, в годы войны спас Михаил Эрастович. Совершенно неожиданно она стала моей кандидатской диссертацией и была опубликована отдельной книгой в трудах ВНИГРИ (Соколов, 1950); парадоксально, что эта работа и сей-час остается самой крупной в литературе о хететидах.
Но в нефтяном институте судьба неожиданно открыла передо мной еще одно интереснейшее направление исследований, в известной мере также связанное с именем Михаила Эрастовича - его работами по нижнему палеозою северо-запада Русской платформы и прежде всего по нижнему кембрию. Мое возвращение в послевоенный Ленинград совпало с началом огромной программы опорного и глубокого нефтепоискового бурения на Русской платформе. Мне было поручено обобщение всех литолого-фациальных и палеогеографических данных по впервые вскрытому древнейшему осадочному чехлу Русской платформы. Естественно, что ключ к этой работе я видел в изучении стратиграфии нижнего палеозоя северо-западной части платформы, то есть осадочной плиты, обрамляющей Балтийский щит, где частично обнаженные выходы кембрия, ордовика и силура уже давно стали классическими. Они всегда были в поле внимания М.Э. Янишевского, его учеников и сотрудников, и Михаилу Эрастовичу первому удалось доказать, что, так называемые, "синие глины" нижнего кембрия Прибалтики в действительности представляют собою две разнородные и стратиграфически самостоятельные части: верхнюю - гомогенные собственно "синие глины", где в нижних горизонтах им были открыты богатейшие остатки древнейших седентарных организмов (род Sabelliditesи др.), и нижнюю -тонкослоистые более пестрые глины, содержащие проблематичные образования, получившие еще от Э. Эйхвальда название "Laminarites"; эти глины М.Э. Янишевский назвал ляминаритовыми. X. Пандер их называл фитоморфическими, прозорливо предполагая в остатках "Laminarites" древнейшие растения "первобытного океана". Установленную ниже этих глин свиту пестрых песчаников, как впоследствии оказалось очень мощную и сложную по своему строению, один из учеников Михаила Эрастовича - Б.П. Асаткин назвал гдовской. В целом обе эти свиты были объединены мною в котлинский горизонт, который я отделил от нижнего кембрия как докембрийский вообще. Собственно говоря, с этого и началось в 1949 году формирование моих представлений о существовании самостоятельной вендской системы, что я недавно обстоятельно рассмотрел (Соколов, 1997-1998).
В конце 1949 г. М.Э. Янишевский тяжело заболел и 4 декабря скончался в возрасте 78 лет. К величайшему сожалению я не мог уже поделиться своими неожиданными выводами по начатой им стратиграфо-палеонтологической ревизии знаменитых "синих глин" и изучению сабеллидитид; он не увидел оконченной и мою 5-томную докторскую диссертацию по табулятоморфным кораллам, опубликованную в 1952-1955 г.г. Впрочем, как я сейчас представляю, Михаила Эрастовича никогда особенно и не заботило, готовлю ли я диссертационные работы. Больше всего он ценил, как я уже отметил, бескорыстную увлеченность наукой и умение доводить исследование до конца – то есть до публикации и публичного обсуждения результатов. Обе ученые степени я получил уже за готовые рабо-ты и с тех пор вынес убеждение, что специальное сочинение диссертаций (по плану, к сроку, с соблюдением надуманных процедур) только отвлекает ученого от свободной творческой работы. В этом тоже была школа Янишевского. Он умело замечал молодых людей искренне интересующихся наукой, не водил своих учеников "за руку", мог сколько угодно тратить времени на беседы с ними, но очень холодно относился к тем, кто добивался ученой степени ради карьеры. Конечно, он был идеалистом, с интеллигентностью, воспитанной поколениями, человеком разносторонне образованным, любившим и прекрасно знавшим музыку и классическую русскую литературу, персонажи и образы которой постоянно присутствовали в его языке, проникнутом мягким юмором. Со своими представлениями и прямотой суждений, которые всегда выражались в спокойной, но твердой форме, он не очень вписывался в атмосферу 30-х – 40-х годов, но он неизменно пользовался всеобщим глубоким уважением.
Деловая, непринужденная, подлинно университетская научная среда, созданная М.Э. Янишевским на кафедре и в лаборатории, с их почти домашней обстановкой, еще долго сохранялась после кончины Михаила Эрастовича. Пост заведующего кафедрой занял его ближайший ученик биостратиграф и палеонтолог, специалист по брахиоподам позднего палеозоя проф. Д.Л. Степанов, палеонтологической лабораторией продолжал руководить проф. А.П. Быстров. Но в 1953 году кафедра потеряла крупнейшего палеоботаника проф. А.Н. Криштофовича, члена-корр. АН СССР: эта потеря уже никогда не была восполнена – ученых такого калибра в стране тогда просто не было. В этом же году мне вновь пришлось на длительное время заняться исследованиями в Китае, значительно возрос круг обязанностей во ВНИГРИ (исследования по Русской и Сибирской платформам, руководство лабораторией стратиграфии и палеонтологии). А в 1958 г. я почти одновременно был избран Ученым советом геологического факультета профессором кафедры палеонтологии и членом-корр. АН СССР. Последнее избрание прочно связало меня с Академией наук СССР и ее вновь организуемым Сибирским отделением, куда с 1960 г. на много лет переместилась вся моя научная и организационная деятельность,
В августе 1959 г. палеонтологическая лаборатория потеряла своего руководителя - скоропостижно скончался проф. А.П. Быстров; некоторое время его обязанности исполнял, защитивший докторскую диссертацию, A.M. Обут, но вскоре и он перевелся в Сибирское отделение АН СССР. Курс палеонтологии позвоночных стал читать Л.И. Хозацкий. В 1961 г. Д.Л. Степанов занял освободившуюся должность заведующего лабораторией стратиграфии и палеонтологии во ВНИГРИ. Заведующим кафедрой палеонтологии стал проф. И.А. Коробков, перешедший с кафедры исторической геологии, а заведующим палеонтологической лабораторией был избран проф. З.Г. Балашов. Но с этими перемещениями открылась уже новая страница в истории университетской палеонтологии, которой я здесь не касаюсь.
Только на первый взгляд кажется, что в науке понятие школа легко и точно определяется; происходит это, в общем, от довольно правильного заключения, что в науке возникают в чем-то четко очерченные направления исследований, представители которых в своей области знания связаны общей проблемой, идеей и методами решения задачи. Однако одни школы берут свое название от имени ученого - идейного основателя, другие – от конкретного предмета исследований, третьи – от соответствующего научного учреждения, четвертые – от географического центра исследований и т.д. Однако, в любом случае центральной фигурой школы является личность. В этом смысле ленинградская (петербургская) школа палеонтологов-биостратиграфов на ее тридцатилетнем этапе развития - с 1919 по 1949 год - в первую очередь связана с именем М.Э. Янишевского (Степанов, 1953; Степанов, Балашов, 1979; Коробков, 1969; Соколов, 1980, 2002 и др.), как признанного главы основного университетского центра подготовки палеонтологов, в свою очередь вышедшего из близкой по духу казанской школы А.А. Штукенберга; характерным для нее было: только через геологическую историю оценивать значение палеонтологии в естествознании и геологической практике. Михаил Эрастович никогда не считал положение палеонтологии драматическим из-за того, что она, имея дело с биологическими объектами прошлого, всеми нитями своего развития связана с геологией, решением ее прикладных задач. Он оставался "геолкомовцем", будучи университетским профессором палеонтологии, и со спокойной иронией воспринимал вспыхнувшую дискуссию о месте палеонтологии в системе геологических или биологических наук; он не находил ничего оскорбительного для палеонтологии и в исполнении ею "служебной" роли.
Опытнейший геолог-полевик, он отлично понимал, что объект исследования – безусловно биологический – не может быть отделен от геологической среды своего нахождения и, что в постановке и решении биостратиграфических вопросов (последовательность, корреляция, эколого-фациальный анализ) в равной мере заинтересованы как геология, так и палеобиология. Михаил Эрастович совершенно не разделял мнения ряда известных ученых, что палеонтология существует и поддерживается только по "милости" геологии. Но он, как и А.А. Борисяк, считал, что палеонтологи, работающие в геологических учреждениях не должны ограничиваться только определительскими работами - часто недостаточными даже для заключений о возрасте соответствующих отложений, что из огромного палеонтологического материала извлекается лишь часть необходимых для науки сведений, так как у специалистов, занятых такой работой часто не хватает ни времени, ни соответствующей подготовки. Преодоление последнего недостатка он видел в необходимости углубления биологического образования палеонтологов. С этой целью им в свое время и были приглашены в университет в качестве профессоров палеозоологи Ю.А. Орлов и А.П. Быстров и палеоботаники - А.Н. Криштофович, а специализирующиеся на кафедре студенты-палеонтологи (как, например, я) получили право длительное время заниматься на разных кафедрах биологического факультета. Все это составляло характерную особенность школы М.Э. Янишевского.

            4. Сибирское продолжение
Я уже выше начал некоторые общие рассуждения о научных школах и школе М.Э. Янишевского в связи с тем, что каждая устоявшаяся и признанная школа имеет свои истоки и стимулы развития (предшествующие страницы это показали), но она имеет и продолжение - ведь после ухода лидера остаются его ученики. Речь, естественно, идет только о тех, кто прежде всего воспринял научные и нравственные принципы школы и продолжает развивать ее основы. Невольно вспоминаю сейчас очень давние беседы на ка-федре палеонтологии ЛГУ с Ю. А. Орловым — времен его "медленного перемещения" из Ленинграда в Москву. Юрий Александрович очень высоко ценил основательность петер-бургского типа научной школы, сохранившейся и в Пермском университете, где он - еще не окончивший курс студент - начал в 1916 г. работать в качестве ассистента известного гистолога А.А.Заварзина. Он легко различая молодых людей прошедших хорошую школу (уважение к проверенному факту, методичность исследования, умения быть точным в изложении и т.п.) и миновавших ее, и с опаской говорил о некоторых москвичах, умеющих "на ходу подметки резать".
Через близкое участие в строго поставленных исследованиях М.Э. Янишевского, при его ненавязчивом руководстве на кафедре или в секции Геолкома в Петербурге-Ленинграде, а еще раньше - в Томске и Казани прошли сотни молодых исследователей, многие из которых, начиная вероятно с М.Э. Ноинскогоо, стали выдающимися учеными, считающими себя учениками Михаила Эрастовича, хотя и работающими нередко в областях лишь косвенно относящихся к основным научным интересам учителя. Значит, повторяю, понятие школы прежде всего связано с личностью учителя, его принципами в научной работе. Себя я без всяких сомнений отношу к ученикам М.Э. Янишевского и его ближайших соратников по университету - Ю.А. Орлова и А.Н. Криштофовича, но я не стал, подобно Д.Л. Степанову, - прямым продолжателем главного направления его классических исследований в области биостратиграфии карбона и изучения брахиопод. Скорее я оказался последователем учителя своего учителя - А.А. Штукенберга (Соколов, 1997) в области изучения ископаемых кораллов и его старшего товарища по Геолкомуак. А.П. Карпинского в области палеогеографии палеозоя. Впрочем, и это не точно, поскольку я испытал сильное влияние в становлении своих научных интересов биологического факультета университета и геологических исследований в Средней Азии и Сибири.
В Сибирском отделении АН СССР я оказался с самого начала его организации - "с первого колышка". Это, несомненно, было самое крупное предприятие Академии за все почти три века ее существования в России. На мою долю вместе с В.Н. Саксом, также ленинградцем, выпала задача организации крупного отдела (несколько лабораторий) палеонтологии и стратиграфии во вновь формирующемся под руководством ак. А.А. Трофимука многопрофильном Институте геологии и геофизики. Спустя более полувека после организации М.Э. Янишевским первого палеонтологического кабинета в Томске и вообще в Сибири, в Академгородке под Новосибрском впервые стал создаваться совершенно новый академический центр палеонтологических и стратиграфических исследований, ставший вскоре самым крупным за пределами Москвы и Ленинграда. Но прежде предстояло определить его профиль, основное направление исследований. Некоторые представители сибирской части формирующегося отделения АН считали вполне достаточным ограничить палеонтологию вообще чисто определительскими функциями, приравняв ее к обычным аналитическим работам в геологических учреждениях. Моя точка зрения была диаметрально противоположной. Уж давно стало очевидным, что гигантская территория, лежащая между Уралом и Тихим океаном (а по сути дела целый континент) представляет совершенно исключительный интерес новизной объектов геологического и стратиграфического исследования от докембрия до квартера, огромным разнообразием еще мало изученных групп органического мира всех эпох геологического прошлого, перспективами открытия новых палеобиогеографических провинций, изучение которых могло иметь фундаментальное значение для межконтинентальной биостратиграфической корреляции, биогеографии и эволюции. Более того: я считал необходимыми сравнительные исследования и за пределами Сибири. Идея такой программы получила полную поддержку А.А. Трофимука, что имело решающее значение для моего участия в сибирской эпопее.
Действующими академическими центрами исследований в области палеонтологии и стратиграфии в те годы были Палеонтологический и Геологический институты в Москве. Первый из них находился в составе Отделения биологии, второй -в составе Отделения геолого-географических наук (ныне ОГПТН) и соответственно направление исследований в одном было эволюционно-биологическое, а в другом -стратиграфо-геологическое с выяснением ценности той или иной группы ископаемых прежде всего в стратиграфических целях. Мы нашли наиболее привлекательным синтетический курс, что я выразил в тезисе: каждый палеонтолог должен одновременно быть и стратиграфом, а каждый стратиграф - палеонтологом или, во всяком случае., исследователем профессионально разбирающимся в вопросах палеонтологии. Такое направление более всего соответствовало духу школы М.Э. Янишевского, оно в полной мере отвечало геологическому профилю института и открывало перед каждым исследователем возможность свободно удовлетворять возникающий интерес в любом аспекте углубленного изучения палеонтологического материала - морфологическом, эволюционно-историческом, палеоэкологическом, биогеографическом и т.д. Вместе с тем палеонтологическая специализация приобретала особое значение и в совершенствовании биостратиграфических исследований, что в конце 50-х и в последующие годы стало особенно важным в связи с началом международных программ по типизации стратиграфических границ систем, отделов и ярусов на биологической основе, то есть принципе биостратиграфической (палеонтологической) зональности.
Может показаться странным, но до начала этих программ, непосредственно связанных с общей Международной программой геологической корреляции (MI UK) и деятельностью Международной стратиграфической комиссии, ни одна из геологических систем фанерозоя не имела строго типизированных границ (то есть обязательного исходного стандарта для всех стран). Начало работы было положено первым симпозиумом, посвященным границе силура и девона, состоявшимся в Праге в 1958 г. и в Бонне в 1960 г., но только в 1972 г. на Монреальской сессии Международного геологического конгресса этот принцип был принят, как обязательный для всей стратиграфической шкалы. Все эти и последующие годы палеонтологи-биостратиграфы отдела палеонтологии и стратиграфии ИГиГ СО АН (а их количество достигло многих десятков специалистов) принимали самое активное участие в исследованиях по разностороннему изучению пограничных толщ всех геологических систем и их подразделений, как и целостных осадочных бассейнов, и полу-чили выдающиеся результаты., по стратиграфии в целом (от рифея и венда до квартера), и по изучению новых групп фауны и флоры (более 30-ти), эволюции и эколого-биосферным событиям геологического прошлого.
Очень важной особенностью при формировании Сибирского отделения АН СССР было предоставление приглашенным членам Академии полной свободы в подборе кадров институтов и их подразделений в любых научных центрах страны. Отделу палеонтологии и стратиграфии предшествовала только небольшая группа специалистов Западно-Сибирского филиала АН СССР во главе с воспитанницей Ленинградского университета протистологом Т.Ф. Возженниковой. Томскую группу воспитанников проф. Л.Л. Халфина и проф. В.А. Хахлова составляли Р.Т. Грацианова, Н.П. Кульков, А.В. Розова, О.А. Бетехтина, А.Ф. Хлонова и несколько молодых палинологов.Но основной состав отдела образовали главным образом молодые ленинградцы, вышедшие из стен Ленинградского университета и Горного института, и москвичи, получившие образование в Московском университете и Московском геолого-разведочном институте (воспитанники школ проф. М.Э. Янишевского, чл.-корр. АН СССР И.И. Горского, ак. Д.В. Наливкина, ак. Ю. А. Орлова, ак. В.В. Меннера). Помимо меня, это были: чл.-корр. АН СССР В.Н. Сакс, чл.-корр. АН БССР А.В. Фурсенко, проф. A.M. Обут, И.Т. Журавлева, А.Б. Ивановский, В.В. Хоментовский, Л.Н. Репина, Ю.И. Тесаков, В.Н. и Ю.А. Дубатоловы, Е.Н. Поленова, Е.А. Ёлкин, Е.И. Мягкова, А.В. Каныгин, Т.А. Москаленко, Р.Е. Алексеева, О.В. Юферев, О.И. Богуш, Л.С. Бушмина, В.Г. Хромых, В.А. Захаров, А.С. Дагис, С.А.Архипов и др., почти все ставшие докторами наук.
К этому необходимо добавить, что одновременно с созданием Сибирского отделения АН СССР с его материнским центром в Новосибирском академгородке, на территории Сибири и Дальнего Востока, создавались филиалы и научные центры в других городах Сибири и ДВ, непосредственно связанные с отделом палеонтологии и стратиграфии Института геологии и геофизики СО АН (ныне ставшим объединением четырех институтов). В этих центрах Академии наук и в сибирских институтах Министерства геологии также стали работать воспитанники ЛГУ, прошедшие кафедру палеонтологии М.Э. Янишевского. Многие из них приобрели широкую и даже мировую известность. Для примера назову выдающегося знатока кембрия Сибири, уже бывшего упомянутым мной выше, В.Е. Савицкого и крупного биостратиграфа-теоретика Дальневосточного отделения АН К.В. Симакова, прошедшего путь от научного сотрудника до академика РАН.
Под Новосибирском, таким образом, возникло ядро совершенно нового и очень сильного центра палеонтологических и биостратиграфических исследований на востоке страны. Его дальнейшему росту и укреплению в большой мере способствовало открытие в Академгородке и подлинно академического университета нового типа, в котором я организовал первую кафедру палеонтологии и исторической геологии. Отделом палеонтологии и стратиграфии института (практической базы для кафедры) заведует, после моего избрания в состав Президиума АН СССР (1975 г.), чл.-корр. РАН А.В. Каныгин. Уже в 60-е годы на базе отдела нам удалось провести три первых крупных международных палеонтологических симпозиума по палеонтологии докембрия и раннего кембрия, по ископаемым кораллам и по палинологии.
Возникновение Сибирского центра палеонтологических исследований проф. Л.Л. Халфин, принадлежавший еще к томской школе Янишевского, и австралийский проф. М.А. Глесснер назвали одним из наиболее выдающихся событий в истории палеонтологии XX века. Для меня это была дань памяти моему учителю Михаилу ЭрастовичуЯнишевскому, еще в начале XX века сделавшему первые шаги в этом направлении в Томске.